Она сделала глоток водки с тоником. Иэн взял винную карту и начал свой номер о том, что винные карты составляют одни извращенцы, цитируя описание: «Чувственный глоток со вкусом тлеющей древесины и взрывными нотками карамельного яблока» — и так далее. Эта излюбленная тема всех горе-комиков могла в перспективе продолжаться бесконечно, и Эмма поймала себя на том, что представляет идеального, не существующего в реальности мужчину, который просто взял бы карту и, не выпендриваясь, заказал вино — с видом знатока, но без показухи.
— …«вкус чипсов с жареным беконом и насыщенным запахом жирафа»…
Он хочет вогнать меня в ступор, мысленно сказала она. Можно было бы взбунтоваться, конечно, бросить в него булочкой, но он все их съел. Она посмотрела на других посетителей: все так же рисовались друг перед другом. Неужели в этом и смысл? — подумала она. Неужели романтическая любовь — это шоу талантов? Совместный ужин, постель, любовь и обещание годами радовать друг друга такой вот высококлассной комедией?
— …а если бы были пивные карты? — Акцент уроженца Глазго. — Наш особый букет крепко ударит вам в нос и вызовет в воображении коммунальное жилье, ржавые сумки-тележки и разруху бедных городских кварталов. Отлично гармонирует с синяком под глазом…
Она задалась вопросом: откуда возникло убеждение, что ни одна женщина не устоит перед мужчиной с чувством юмора? Ведь Кэти влюбилась в Хитклифа вовсе не потому, что тот был хохмачом. Но самое досадное было в том, что Иэн действительно нравился Эмме; она шла на это свидание, питая большие надежды и даже с волнением предвкушая увидеть его снова, а вместо этого…
— …наш апельсиновый сок поразит вас апельсиновым вкусом с сочной басовой ноткой апельсинов…
Ну, всё. С нее довольно.
— …с нежностью… нет, со страстью выдавленное из коровьего вымени, винтажное молоко тысяча девятьсот восемьдесят девятого года имеет ярко выраженный молочный вкус…
— Иэн?
— Да?
— Заткнись, ладно?
Наступила тишина. Иэн выглядел обиженным, и Эмме стало стыдно. Не надо было пить двойную порцию водки, наверное. Чтобы разрядить обстановку, она громко произнесла:
— Давай просто возьмем вальполичеллу.
Иэн сверился с меню:
— Тут говорится: ежевика и ваниль.
— Видимо, у этого вина вкус ежевики и ванили.
— Тебе нравится ваниль и ежевика?
— Обожаю.
Он посмотрел на цену:
— Ну, тогда давай возьмем.
И после этого, слава богу, вечер пошел на поправку.
— Привет, Эм. Это опять я. Знаю, что ты где-то гуляешь с «комиком месяца», но просто хотел сказать, что когда придешь — если, конечно, будешь одна… в общем, я решил не ходить на эту премьеру. Буду весь вечер дома, если захочешь зайти. Я был бы рад, между прочим. Дам тебе денег на такси, и можешь переночевать у меня. Вот так вот. Так что когда бы ты ни вернулась, просто позвони мне и поймай такси. Всё. Надеюсь, позже увидимся. Целую и все такое. Пока, Эм. Пока.
Когда тарелки после первого убрали, она и Иэн принялись вспоминать старые добрые времена — ведь это было всего два года назад. В то время как Эмма заказала суп и рыбу, Иэн предпочел высокоуглеводное ассорти, начав с огромной тарелки пасты с мясом, в которой он закопал снежные горы пармезана. Плотный ужин и красное вино слегка его успокоили, и Эмма тоже расслабилась, точнее, захмелела. И почему бы и нет? Разве она не имела права? Последние десять месяцев она не покладая рук трудилась над тем, во что верила, и пусть некоторые вакансии, которые предлагали учителям, наводили ужас, она интуитивно понимала, что эта профессия для нее. И кажется, во время сегодняшнего собеседования начальство пришло к тому же выводу — директор кивал и одобряюще улыбался, и хотя она не осмелилась бы высказать предположение вслух, работа была у нее в кармане, она это чувствовала.
Так почему бы не отметить с Иэном? Он все болтал и болтал, а она смотрела на его лицо и думала, что он, несомненно, стал привлекательнее, чем раньше; теперь при взгляде на него мысли о тракторах в голову уже не приходили. Правда, в нем по-прежнему не было ни капли утонченности и благородства; если бы она снимала фильм о войне, то выбрала бы его на роль простого отважного солдата, который пишет письма матери, в то время как Декстеру досталась бы роль… Кого? Изнеженного нациста? И всё же ей нравилось, как Иэн на нее смотрит. С нежностью, вот то самое слово. Нежным и пьяным взглядом. И она в свою очередь ощутила тяжесть в ногах, жар и нежность к нему.
Он плеснул в ее бокал остатки вина:
— Так ты видишься с кем-нибудь из наших?
— Нет. Один раз случайно встретила Скотта в этом жутком итальянском ресторане, «Хайль Цезарь». С ним все в порядке, все еще сердится на меня. А вообще стараюсь ни с кем не встречаться. Это как после тюрьмы — не хочется иметь ничего общего со старыми сокамерниками. Кроме тебя, конечно.
— Неужели тебе было так плохо? Когда работала в «Локо Кальенте»?
— Скажем так: два года жизни, что я там провела, никогда не вернутся. — Высказанное вслух, это наблюдение поразило ее, но она отмахнулась. — Даже не знаю, пожалуй, не лучшее было время, что еще сказать.
Он грустно улыбнулся и слегка толкнул ее руку кулаком:
— Так почему ты не отвечала на мои звонки?
— А я не отвечала? Не помню, может быть. — Она поднесла бокал к губам. — Но сейчас же мы здесь. Давай сменим тему? Как твоя карьера комика?
— О, нормально. Выступаю с импровизациями, реально спонтанный номер, совершенно непредсказуемый. Иногда, правда, выходит совсем несмешно, но в этом и есть прелесть импровизации, верно? — Эмма была не совсем согласна с этим утверждением, но все равно кивнула. — А еще по вторникам у меня выступление в клубе «Мистер Чаклз» в Кеннингтоне. Это уже более жесткий юмор, более тематический. Вроде как скетчи Билла Хикса про рекламу. Дурацкая реклама по телевидению и все такое.